В храме Она обволакивала его запахом своего тела, обвивала его лианами Своих рук и Своих волос. Она совсем не была канонической фигурой с натянутой улыбкой, питающейся монотонными молитвами. Она жила, дышала, вставала с постели, ела, ходила, снова ложилась в постель. Вся храмовая служба была построена согласно ритму ежедневного порядка Ее жизни. Каждое утро на заре звенели маленькие колокольчики, мелькали огоньки. В музыкальном зале свирель пела священный напев, сопровождаемая барабанами и кимвалами, — Мать просыпалась. В саду, благоухающем жасминами и розами, собирали гирлянды цветов для Ее украшения. В девять часов музыка возвещала о служении, на которое являлась Мать; в полдень она сопровождала Мать, ложившуюся отдохнуть в жаркие часы на свое серебряное ложе. Вечером, в шесть часов, музыка приветствовала Ее, когда Она снова появлялась. Еще раз играла музыка, звучали раковины и без передышки заливались колокольчики на склоне дня, под взмахи факелов ночной службы. И наконец, в девять часов вечера музыка провожала ее ко сну. Мать засыпала.
Жрец принимал участие во всех интимных актах Ее жизни. Он одевал Ее и раздевал, предлагал Ей цветы и пищу. Он присутствовал при малом выходе и при отходе ко сну Царицы. Как могли его руки, глаза, его сердце не пропитаться постепенно Ее плотью? Уже первые прикосновения, — когда он, не решив еще, будет ли Ей служить, поправлял своими пальцами художника складки Ее одежды, — связали, приковали его к Ней. Пальцы его рук уже хранили следы укола Богини Кали.
Но, оставив в нем жало, Она стала его избегать, отказывалась открыться ему. Теперь, когда любовь к Ней пронзила его, оса вернулась в свою каменную оболочку; ему не удавалось Ее оживить. Влюбленный в немую Богиню сгорал на медленном огне. Достигнуть Ее, обнять, уловить хоть малейший признак жизни, взгляд, вздох, улыбку — стало единственной целью его существования. Он нежился в самом заброшенном углу сада, похожем на джунгли, и предавался думам и слезам, сняв одежду и священный шнурок, с которым брахман не должен никогда расставаться. Но любовь к Матери открыла ему, что желающий думать о Боге должен прежде избавиться от всех предрассудков. Он был словно потерявшееся дитя. В слезах умолял он Мать явиться ему. Каждый напрасно проведенный день доводил его до безумия. Он потерял всякую власть над собой. В отчаянии он валялся по земле на глазах у посетителей; он был предметом жалости, иронии, возмущения. Какое значение могло это иметь? Одно только было важно: он был на грани высшего блаженства, но перед ним стояла стена, преграждавшая ему путь. В своем возбуждении, которым ничто не управляло, он, не зная науки регулируемого экстаза — науки, которая в религиозной Индии на протяжении тысячелетий была тщательно разработана и проверена, со всей педантичностью, требуемой двумя факультетами — медицинским и богословским, — бросился наудачу вперед, ослепленный своим безумием. Он рисковал собой. Смерть всегда подстерегает неосторожного йога, который ходит над пропастью. Люди, видевшие его в эти дни смятения, рассказывают, что его лицо и грудь были красны от постоянного прилива крови, глаза полны слез, тело сотрясалось судорогой. Он был на грани полного изнеможения. Еще шаг — и неминуем провал в черную глубину, мозговой удар или же — прозрение.
Он прозрел. Стена рухнула…
Ромен Роллан
Жизнь Рамакришны
Жрец принимал участие во всех интимных актах Ее жизни. Он одевал Ее и раздевал, предлагал Ей цветы и пищу. Он присутствовал при малом выходе и при отходе ко сну Царицы. Как могли его руки, глаза, его сердце не пропитаться постепенно Ее плотью? Уже первые прикосновения, — когда он, не решив еще, будет ли Ей служить, поправлял своими пальцами художника складки Ее одежды, — связали, приковали его к Ней. Пальцы его рук уже хранили следы укола Богини Кали.
Но, оставив в нем жало, Она стала его избегать, отказывалась открыться ему. Теперь, когда любовь к Ней пронзила его, оса вернулась в свою каменную оболочку; ему не удавалось Ее оживить. Влюбленный в немую Богиню сгорал на медленном огне. Достигнуть Ее, обнять, уловить хоть малейший признак жизни, взгляд, вздох, улыбку — стало единственной целью его существования. Он нежился в самом заброшенном углу сада, похожем на джунгли, и предавался думам и слезам, сняв одежду и священный шнурок, с которым брахман не должен никогда расставаться. Но любовь к Матери открыла ему, что желающий думать о Боге должен прежде избавиться от всех предрассудков. Он был словно потерявшееся дитя. В слезах умолял он Мать явиться ему. Каждый напрасно проведенный день доводил его до безумия. Он потерял всякую власть над собой. В отчаянии он валялся по земле на глазах у посетителей; он был предметом жалости, иронии, возмущения. Какое значение могло это иметь? Одно только было важно: он был на грани высшего блаженства, но перед ним стояла стена, преграждавшая ему путь. В своем возбуждении, которым ничто не управляло, он, не зная науки регулируемого экстаза — науки, которая в религиозной Индии на протяжении тысячелетий была тщательно разработана и проверена, со всей педантичностью, требуемой двумя факультетами — медицинским и богословским, — бросился наудачу вперед, ослепленный своим безумием. Он рисковал собой. Смерть всегда подстерегает неосторожного йога, который ходит над пропастью. Люди, видевшие его в эти дни смятения, рассказывают, что его лицо и грудь были красны от постоянного прилива крови, глаза полны слез, тело сотрясалось судорогой. Он был на грани полного изнеможения. Еще шаг — и неминуем провал в черную глубину, мозговой удар или же — прозрение.
Он прозрел. Стена рухнула…
Ромен Роллан
Жизнь Рамакришны
Комментарии
Отправить комментарий